Креативные индустрии ИД


Архив Рубрики Темы

№1 (28) март 2008
Путешествия

Проблема

Михаил Немцев

Книга: опасения и недомолвки. Интервью с Владимиром Иткиным

Беседа с руководителем направления художественной литературы и философии «Сибирского университетского Издательства»  как проекция взгляда в будущее избитой проблемы «книги стали не нужны». Беседовал и подбирал комментарии  Михаил Немцев.

 

Давай начнем с вопроса, который я хотел бы задать именно тебе, как человеку, занятому изданием литературы не массового потребления. Почему нужно читать именно книги, а не, скажем, слушать аудиокниги или читать электронные тексты с экрана?

Давай я не буду относиться к этому как интервью, просто это некая беседа, да?.. Я просто не понимаю, что такое c удовольствием читать текст в компьютере. Более или менее представляю, что такое читать текст в распечатке. Достаточно убогое занятие… Компьютерность — это движение в сторону утилитарности. А книжка относится к сфере дара, подарка… Ну, вроде того, как просфоры в церкви продают. …чудаковатость. Вспомни, как в кино изображаются владельцы или работники книжных лавочек? Это или комедия или фильм ужасов. А почему? Потому что в обычном мире образуется брешь, в его ткани появляется дырка: хотели купить банку с огурцами, а там связка снов или заспиртованный гомункулус. Или смешно, или страшно. Или и то, и другое. Я не говорю, что только это хорошо. Я говорю, что это — книга.

 

Есть ли у книги какие-то сущностные особенности, которые заставляют ее сохраняться, даже когда у нас есть аудиокниги, видео и другие способы представления этого же текста?

Я думаю, что книги как бы и не существует. Она, несмотря на кажущуюся материальность, больше относится к области снов. Это только набор твоих личных воспоминаний — душевных, тактильных, визуальных. Я уверен, что какой-нибудь человек через сто лет будет испытывать теплое отношение к компакт-диску, флэшке…

 

Следующие поколения будут отвыкать от книги-вещи?

От бумаги — да, но я же говорю — они будут привыкать к чему-то другому. Никуда не денется любовь к себе и вот такая штука из материала другого, чем тот, из которого ты сделан — штука, на которой хочется оставить свои отпечатки пальцев. И тут именно интересно, что материал другой. Ты очень хочешь к кому-то прикоснуться — естественное желание общения, но не можешь, потому что у твоего сознания нет «рук», чтобы дотронуться до чужого сознания, вас разделяет тело, и на нем ты оставляешь отпечатки пальцев…

 

– Таким образом, книга — это вещь, к которой можно относиться с нежностью. Но ты говоришь про вещественность книги, а я про то, что в эту книгу встроен текст, т.е. это вещь в которой есть что-то еще; и вот это что-то ещё может быть в файле, и в каком угодно временном носителе.

Сейчас своим вопросом ты создаешь конфликт. И убиваешь книгу. Ты, а вовсе не поганые капиталисты и роботы общества потребления. Потому что разделяешь книгу-вещь и вложенный файл. Разговор о книге-вещи и информации — тот же разговор о форме и содержании, бессмысленный и вредный. Это разделение, кстати, делает ненужной работу корректоров и редакторов. Ведь они занимаются работой орнаментальной. Они не делают книгу более полезной, читай продаваемой. Потому и на большинстве сайтов сейчас нет ни тех, ни других.

 

А что влияет на рыночное достоинство?

Книга должна «доставлять информацию максимально удобным для человека способом». Хочешь похудеть, спроси меня как. Именно это получается, когда ты отделяешь вещь от файла, форму от содержания, тело от души. Разговоры о душе на кухне, разговоры о бабле на работе. Ничего нет гаже пафосных разговоров о Душе, Содержании и Смысле. Так же как нет ничего паскуднее разговоров о Теле, Форме и Вещах. Еще хуже — разговор о бабле как о чем-то самоценном. Книга исчезает, когда она содержит нужную информацию. И даже «когда она исключительно содержит некую информацию». Это уже не книга[1]. Пособие, товар, мусор но не книга.

 

А какой она должна быть, книга?

Ну, скажем, мой идеал — это с душой и вкусом сделанная, способная стать собеседником, идеально отредактированная и откорректированная, плохо, но продающаяся, пылящаяся (пыль делает ее уютной) в уцененном магазине книга, которую нечаянно находит человек, по всем параметрам с этой книгой совпадающий. Находит и говорит: «Дык!», покупает с 70% скидкой и идет, радостный, домой.

 

– С такой системой ценностей тебя должны были уволить, не принимая на работу.

Конечно, – двойные стандарты. Приятно узнать, что в Воронеже или Петропавловске-Камчатском купили по 40 книг, которых ты сделал. Витгенштейна, там, или Етоева. Но это маниловщина, и в этом необходимо себе признаваться. Хорошие книги обязаны продаваться плохо[2]. Если книга начинает очень хорошо продаваться, с ней что-то не то. Если честно, книга — это вообще не тот вид вещей, на котором не то что нужно, но и даже возможно сейчас делать бизнес. Когда узнаешь, что региональная компания по производству сухариков к пиву имеет оборот больше, чем крупнейшая федеральная книготорговая сеть, начинаешь поневоле задумываться.

 

В этом месте книжные бизнесмены сказали бы: жизнь такая, что если издательство не будет выпускать условную Донцову, то у него не будет возможность издавать и Витгенштейна.

 

Это неверно. Это тоже самое, что дома слушать «Дэд Кеннедиз», а на работе принимать копоративную модель поведения. То же самое, что говорить — сначала заработаю денег, а потом у меня появится независимость. Независимость не появляется. Она либо изначально есть, либо ее нет. А если честно признаться себе в том, что настоящие деньги в книготорговле приносят только учебники, то и куча этических проблем снимается. Из всех возможных современных, идеальная бизнес-модель сейчас в России только у одного издательства — «Издательства Ивана Лимбаха», где хозяин-бизнесмен зарабатывает на чем-то совершенно постороннем, а книги делает для души.

 

– Что такое сейчас книга?

Я тебе сейчас скажу, что это. Книга – это плюшевый медвежонок в руках директора предприятия, родом из СССР, у которого в подкорке сидит то, чему когда-то там учили на уроках литературы. Как правило, он книгу не понимает — он занят бизнесом. Нет-нет, да  среди выпускаемой макулатуры  в его издательстве появляется настоящая книга. При этом осознание важности просветительства совсем не обязательное условие этого. Срабатывает либо «престижность» появления такой книги в издательстве, либо сентиментальное ощущение, что надо не только дерьмо делать[3]. Ну, а иногда все «по-настоящему». Но я подозреваю, что соображений престижности и сентиментальности тут на вес гораздо больше, а что касается того, чтобы делать, типа, «настоящие книги», этого как бы и нет. За редким исключением, когда при издательствах находятся люди, которые пытаются делать что-то хорошее. Насколько известно мне, в России существуют человек 10-20, из-за которых у нас в России книжная культура еще жива. Для меня это было вообще шоком когда-то, узнать, что есть такие «дяди Васи», обычные люди, без которых все бы сдохло! И от которых — от совершенно конкретных людей — зависит то, как мы понимаем мировую литературу.

 

Параллельно с этим существует кучка людей, которая делает что-то хорошее на гранты. Это немного другое. Дело хорошее и безопасное, претензий, конечно, никаких, но проституционный привкус остается[4]. Эти две группы людей, «идеалисты» и «спонсируемые», по большому счету пересекаются. Ничто не мешает, скажем, кому-то из первых осознать, что надо сеять разумное, доброе, вечное, прийти в крупное издательство и там начать играть по двойным стандартам, и с одной стороны, подыгрывать кому-то, а с другой — выпускать что-то хорошее!

 

Личные интернет-журналы, блоги – это литература? Моя хорошая знакомая недавно сказала примерно такую фразу: наши деды учились жить по книгам, родители и старшие братья – по фильмам, а нынешние молодые учатся жить по блогам. Так вот блоги – это литература? Не уходит ли по мере распространения Интернета центр внимания читателя куда-то туда?

Что такое литература, мне неизвестно[5].

 

Можно ли так сказать: быстротекущая жизнь осаждается в блогах, потому что они действуют почти мгновенно, затем что-то осаждается в книгах. И сам факт выделения, осаждения текста в книгу выполняет функцию предварительного отбора, который сам по себе добавляет ценность тексту, который стал книгой и выпал из интернетовского марева в некоторое подобие вечности?

Видишь ли, блоги с одной стороны, «невещественны», а с другой стороны,  у них нет этой сугубой утилитарности учебников или детективов. Если бы на основе блогов сформировался новый тип текстов, – идеально откорректированная и отредактированная сетевая литература – это было бы очень здорово. Если бы еще сформировалась какая-то такая культура, когда человек до мелочей оттачивает (то, что пишет), и при этом еще и комментаторы оттачивают это… И относились бы к публикации в блоге как к публикации в «Нью-Йоркере»…

 

Можно ли сказать, что блоги вырабатывают у пользователей Интернета особую технику чтения, которая потом распространяется и на литературу? Определенные ожидания… Склонность сводить стихи к лимерикам, и далее к хокку, тексты – к СМСкам. В целом, в текстах начинают доминировать суворовские «глазомер, быстрота, натиск», потому что сами условия чтения в Сети этому благоприятствуют. И современные писатели, желая быть прочитанными, начинают писать тексты так, чтобы их могли читать люди, которые привыкли к блогам.

Блоги в частности, и Интернет в целом, на мой взгляд, убили самое позорнейшее и самое мерзкое явление, которое у нас было – этакий совковый энциклопедизм. Это когда человек является яндексом, но при этом он – человек. В 1990-х годах были такие люди, которые были практически тем же самым яндексом. К ним относились с глубочайшим уважением, и они составляли этакую своеобразную касту. Это люди борхесоподобного, набоковоподобного типа. Прослойка, сформировавшаяся в то время. Это люди, которые очень много знали. И совершенно ничего не понимали в том, что знали.

 

– Ты говоришь о людях-писателях?

Для меня это не столько писатели, сколько читатели. И то, что Интернет их убил – это прекрасно! Был отрезан совершенно ненужный отросток… Теперь есть уверенность, что если ты наберешь в Google слово,  тебе придет какая-то информация, а если не придет – скорее всего, тебе надо будет пойти в библиотеку, а там когда ты посидишь и подумаешь, тебе придут какие-то мысли[6]

 



[1] «После книгопечатания любовь стала невозможной.

Какая же любовь “с книгою”?» (Василий Розанов. «Опавшие листья. Короб первый»).

[2] «…“дорого назначаете цену книгам”. Но это преднамеренно: книга – не дешевка, не разврат, не пойло, которое заманивает “ опустившегося человека”. Не дева из цирка, которая соблазняет дешевизною.
Книгу нужно уважать: и первый этого знак – готовность дорого заплатить.

Затем, сказать ли: мои книги – лекарство, а лекартсво вообще стоит дороже водки. И приготовление – сложнее, и вещества (душа, мозг) положены более ценные» (Василий Розанов. «Опавшие листья. Короб второй»). 

[3] «Литература есть самый отвратительный вид торга. И потому удвоенно-отвратительный, что тут замешивается несколько таланта. И что «торгуемые вещи» суть действительные духовные ценности» (Василий Розанов. «Уединённое»).

[4] «А для чего иметь «друга читателя»? Пишу ли я «для читателя»? Нет, пишешь для себя.

– Зачем же печатаете?

– Деньги дают…

Субъективное совпало с внешним обстоятельством. Так происходит литература. И не только» (Василий Розанов. «Уединённое»).

[5] «У нас литература так слилась с печатью, что мы совсем забываем, чем она была до печати и в сущности во всем не для опубликования. Литература родилась «про себя» (молча) и для себя; и уже потом стала печататься. Но это – одна техника» (Василий Розанов. «Уединённое»).

[6] «Несут письма, какие-то теософические журналы (не выписываю). Какое-то «Таро»… куда это? Зачем мне?

“Прочти и загляни”.

Да почему я должен во всех вас заглядывать?

То знание ценно, которое острой иголкой прочертило по душе. Вялые знания – бесценны» (Василий Розанов. «Опавшие листья. Короб второй»).

Copyright © Журнал "60 параллель"
Автономная некоммерческая организация "Центр культурных инициатив Сургута"