Креативные индустрии ИД


Архив Рубрики Темы

№1 (16) март 2005
Сумма намерений ≠ Сумма действий. Своё и чужое. Вдумчивость и воля как правило жизни.

Шариф Шукуров

Чужеземцы - посланцы богов

Шариф Шукуров,
канд. фил. наук, доктор искусствоведения,
Институт востоковедения РАН

В диалоге Платона «Софист» центральная фигура повествования, лицо, от имени которого сообщаются важнейшие вещи, названо ЧУЖЕЗЕМЦЕМ. Платон поясняет, что боги часто приходят к людям в обличии чужеземца. Именно чужеземцам лучше всего видны пороки и достоинства общества, в котором они оказываются. Чужеземец подобен лакмусовой бумаге, он «проявляет» нюансы различных проблем общества. Эта удаленность и неангажированность чужого будто бы и дает ему возможность со всей беспристрастностью оценить объект, его сильные и слабые стороны. Другими словами, чужеземец, чужой является зеркалом, в котором отображается сила и слабость того, кто вошел с чужим в соприкосновение. Слова о Чужеземце логичны для самого Платона, грека, который сам получил свою мудрость из рук египетских жрецов.

С этой позиции к «чужеземцам» следует относиться с особым вниманием, ибо их точка зрения может оказаться предельно конструктивной для построения своих моделей общества, своего взгляда на бытие. В свое время воспитанный таким образом Александр Македонский, ученик Аристотеля, то есть ученик ученика Платона, вошел с войной в Персию. Это была странная война. Александр, как известно, одержал безоговорочную победу. Однако при этом он стал названным сыном Сисигамбис – матери погибшего царя персов. Она же, в свою очередь приняла чужеземца как сына. Много более того: Александр переоделся и ходил в персидском платье, он заставил своих воинов проделать то же. И этого мало: Александр Великий повелел своим воинам жениться на десятках тысяч иранских девушек, а сам он взял в жены согдианку.

В шагах Александра можно видеть действия мудрого правителя по укреплению своего положения в завоеванной стране. Но с не меньшими основаниями мы можем узреть в действиях царя проявления тех заповедей, которые были укоренены в его культуре, и которым его обучил Аристотель. Главная из них - любовь к «чужому» как к «своему», необходимость понимания своего «Я» через приятие «чужого». Александр был чужелюбцем. Он отмерял свои поступки посредством приятия чужого. Я подчеркиваю: это позиция ученика одного из величайших философов, это позиция любомудрого и, соответственно, чужелюбого человека.

В результате он создал столь мощную и динамичную державу, которая и явилась основанием современной карты мира. Древние сказания и легенды справедливо видят в Александре объединителя всех земель и народов. Древний Булгар, согласно одной из таких легенд, был основан именно Александром Великим. Это означает, что мир, созданный Александром Великим, получил чрезвычайное распространение вширь, этот мир получил чрезвычайную экстенсивность, захватывая все новые и новые территории. Например, во всем славянском мире и в Западной Европе были распространены "Александрии". Чужой для тех же славян мир Александра оказывался очень близким, в некотором смысле родным.

Следовательно, мы никогда не должны забывать, что Чужое может привнести свою меру в понимание Своего. Восприятие иного мерила, инакомерие – это способность человека отмерить свое чужим, не стать чужим, а оказаться более чем собой, открыть в себе самом, в тайниках своей души новые грани отношения к миру.

Итак, в качестве парольного слова для этой лекции я избираю русское слово греческого происхождения, кстати, часто встречающееся в русской поэзии. Это – ЧУЖЕЛЮБИЕ или КСЕНОФИЛИЯ. Чужелюбие – это любовь к другому через познание самого себя, это жертва, это трудная, но благодарная работа. Для того, чтобы узнать, полюбить Другого, а тем более Чужого, необходимы усилия, быть может, чрезмерные. Легче всего унизить чужого, изгнать его, гораздо труднее быть готовым принять его и спросить о том, что он мыслит о тебе. Нельзя узнать и полюбить чужого без объективной оценки своих ценностей. И невозможно полностью узнать себя без знания чужого.

Греческая филия (philia) оказалась в центре внимание современной философии (М. Бланшо, М. Фуко, Ж. Делёз, Ф. Гваттари), не только потому, что дружба является силой и процедурой внутренней коммуникации людей. Дружба находится в основании греческой культуры. Для современного мира как никогда важно вспомнить заветы греческой культуры: много конструктивнее не враждовать, а дружить, скрепляя дружескими узами даже кардинальное различие взглядов на политику, религиозную принадлежность, расовое и национальное отличие. Philia, действительно, является силой, могущей пробудить спящего, даровать прозрение незрячему, даровать возможность понять чужую речь. Именно таким образом апостолы в Евангелии получили дар понимать чужую речь и изъясняться на ней. Нет смысла приводить другие примеры, существенно то, что греческие аналоги philia присутствуют во многих древних культурах. Чужое любят как Свое только потому, что в нем присутствует та сила, посредством которой люди, народы, религии находят общий язык, общие темы для обсуждения.

Здесь следует сделать одну оговорку: нельзя думать, что Чужое принимается целиком и безоговорочно. В Чужое вглядываются не просто с заинтересованностью, в него следует всматриваться аксиологически*, ценностно.

аксиология (от греч. axia-ценность, logos – учение) – учение о формах и способах ценностного проектирования человеком своих жизненных устремлений в будущее, выбора ориентиров для наличной жизни и оправдания или осуждения прошлого, «иного» и общезначимого.

Следовательно, приятие Чужого должно вестись разумно, полностью отдавая себе отчет в ценностной природе заимствования. Свое должно обогащаться во время встречи с Чужим. Инакомерие должно привнести новый взгляд на уже знакомые вещи, на жизненный уклад и даже изменение самой меры бытийственности – отношения к миру и к Богу.

Вот ближайший пример тому, пример из истории религиозно-культурного становления Руси и России. Я хочу рассказать о том, каким образом чужое становится настолько близким, что начинает восприниматься как свое. Всем известно, каким образом христианство утверждало свои права на русской земле, какие духовные подвиги стоят за укреплением вероисповедного начала на Руси и сейчас – в России. Но начиналось все с приятия чужого.

Академик Д.С.Лихачев опроверг теорию влияния Византии на Русь и обосновал другую теорию, теорию трансплантации византийских ценностей на Русь. Трансплантация – это перенесение, механический перенос ценностей. Византийская культура совершила трансгрессию, т. е. захват другой культуры. Результатом переноса, трасплантации византийских ценностей в иную этническую и государственную среду стало возникновение крупнейшего оплота православия в мире. Но в основе этого процесса было Чужелюбие, восприятие Чужого как своего, а также труднейший, многовековой процесс отбора византийских ценностей. Россия всегда помнила о Византии, и время от времени в ней раздавались призывы возвращения на духовную родину (скажем, во времена Екатерины). Этот процесс иначе, но продолжается по сию пору.

Чужелюбие – это часто детерриторизация. Трансплантация, о которой говорил Д.С. Лихачев, - это, в первую очередь – детерриторизация – смена своей территории, но не ее окончательная утрата. Силовое поле базовой территории продолжает активно функционировать, столкнувшись с ценностями другой территории, культуры другого этноса. Культура, перешагнувшая свои рубежи, неизбежно обогащается, если эта культура духовно сильна и прочны ее внутренние связи.

Я перехожу и к еще одной грани Чужелюбия, столь лилейно воспитанного в прошлой России, и остановлюсь на трудах российских философов А.С. Хомякова и Н.Ф. Федорова. Они со всей возможной убедительностью показали значение ценностных характеристик, на первый взгляд, чужих стран и религий, что столь существенно для современной России. Именно для этих российских мыслителей впервые Чужое обрело статус Своего.

Книгу А.С.Хомякова «Семирамида» высоко ценил Гоголь. Хомяков как родоначальник славянофильства парадоксальным образом обнаружил вовсе не славянские корни духовного мира для славян, в первую очередь, для русских. Именно А.С.Хомяков заговорил об иранском феномене как о ценностной категории, как синониме творческого духа. Именно Иран был воспет им как непревзойденное средоточие достижений самого высокого порядка. Иранству противостояло все, что работает против высокой культуры, против творчества как такового.

Нельзя забывать, что ту же позицию высокого ценил Ницше, он выразил ее в своей поэме "Заратуштра", столь повлиявшей на просвещенные умы Европы и России. А ведь Заратуштра был пророком и основателем зороастризма, этнической религии иранцев. Ницше воспел свободу Заратуштры, его возможности преодолеть привязанности, что сделало эту книгу весьма знаковой и для современной философии. Кстати, древний зороастрийский город Аркаим был найден на территории России, на Южном Урале.

По мысли Хомякова, иранство, обращенное им из этно-культурно-религиозной реалии в историософское понятие, находит свое воплощение во всех позитивных началах культурного мира. В основаниях еврейства и христианства, древних Греции и Рима лежит иранская (и уже - восточноиранская) духовная основа. Необходимо заметить, что многие из априорных утверждений и гипотез русского историософа находят свое подтверждение в фактах, бывших неведомых ему, многие из которых стали достоянием только современной науки. Я говорю об исследованиях современных ученых, гордости России – академиках Топорове и Трубачеве. Именно они продолжили начатое Хомяковым изучение взаимоотношения иранства и России, но уже в рамках академической дисциплины Irano-Rossica. Наиболее близок к взглядам Хомякова Топоров, поскольку именно он открыл широчайшие горизонты духовной связи иранцев, индийцев и русских, работая исключительно в приделах науки и отчасти философии.

Основной целью Хомякова на протяжении всей “Семирамиды” оставалось прояснение проблемы духовной прародины славянства. Выводя происхождение славянства и русских из восточного Ирана, он отмечает: “Получив в Иране достояние древнего просвещения, они в своей кроткой и труженической жизни пахарей, купцов и горожан хранили старое наследие предков неизменнее других одичавших племен” [1]. Речь идет о русских.

Одна из наиболее объемных характеристик значения восточного Ирана формулируется мыслителем следующим образом: “Величие Ирана не дело случая и условных обстоятельств. Оно есть необходимость и прямое проявление духовных сил, живших в нем искони, и награда за то, что из всех семей человеческих он долее всех сохранял чувство человеческого достоинства и человеческого братства” [2]. В последнем случае имеются в виду, конечно, русские, именно они, по мысли Хомякова, в большей сохранили величие древнего Ирана.

Надо, кстати, видеть и слышать, с каким интересом и надеждой говорят современные иранцы о России. В отличие от большинства россиян, иранцы, интеллектуалы и даже простые люди, знают об общности происхождения иранцев и русских. Для них чуждость в определенной степени мнима, они далекие родственники русским и желают восстановления былого родства.

Я обращаюсь к знаменитым строкам Осипа Мандельштама:

Я получил блаженное наследство –
Чужих певцов блуждающие сны;
Свое родство и скучное соседство
Мы презирать заведомо вольны.
И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдет,
И снова скальд чужую песню сложит
И как свою ее произнесет.

Философ Николай Федоров в "Философии общего дела" писал о Восточном Иране как о месте упокоения предков славян, русских. Он говорил о том, что именно Памир и его окрестности хранят останки предков, которые необходимо перевезти в Москву, в Кремль. Своеобразие религиозно-этической концепции Федорова сталкивается с проблемой замещения духовного центра христиан – Константинополя, Царьграда. Ведь он утрачен и потерял свое реальное значение духовного центра. Место Константинополя занимает Кремль, философема, символ учения мыслителя. Место вселенского Кремля на Памире. Поскольку символ есть “реализованная реальность”, то Кремль обретает свои реальные топографические черты – это Памир – место упокоения праотцов, духовная прародина русских, христиан и всей мировой истории духа.

Речь идет о единой надэтнической общности славян и иранцев, русских и таджиков – иранцев, живущих на востоке иранского пространства. Все ныне почти забыто, но сама история заставляет нас вспоминать достижения ведущих русских интеллектуалов. Широкая оценка их трудов видится в отдаленной перспективе, хотя, повторюсь, она чрезвычайно актуальна именно сейчас, когда все чаще и чаще мы встречаем акты ксенофобии, полной противоположности ксенофилии.

Вновь вспомним о Заратуштре Ницше. Интеллектуалы России и Запада начала прошлого века говорили на одном языке, они превозносили Чуждость ради постижения и раздвижения все новых и новых горизонтов своей культуры. Так в русской культуре возникли античные и персидские образы, но взяты они были как свое наследие, наследие общечеловеческой культуры. Дореволюционная русская культура, подобно двуликому Янусу, глядела в свое прошлое и в свое будущее. Это было возможно только потому, что в основе этого взгляда лежали глубочайшие основания Чужелюбия. Нелишне заметить в этой статье, что Персия для русского поэтического сознания была всегда чем-то недостижимым, быть может, окрашенным в эсхатологические краски**. (на поля сноска ** Эсхатология – учение о конечности мира и человека, о том или ином характере исхода мировой истории, наличного бытия.) Поэзия В. Хлебникова и С. Есенина хорошо иллюстрирует эсхатологический образ Персии, Ирана, как в общей тональности обращения к теме, так и в выборе метафор.

Я могу привести и другие примеры, связанные с историческими духовными контактами Древней Руси с иранцами Средней Азии. Иранское происхождение ряда центральных богов древнерусского пантеона (Хорс, Смирагл, Даждьбог, Стрибог) признается лингвистами и религиеведами неопровержимым. Название Киев обязано своим происхождением иранскому имени Кийа и иранской царской династии Кайанидов. Киевская Русь имела стабильные контакты с северо-восточными окраинами иранского мира – Хорезмом.

Нет в мире религий, которые бы были сформированы только на основании кладовых собственного разума. Нет в мире философских систем, которые бы покоились на этнических достижениях. Чужелюбие всегда оставалось онтологической*** (сноска на поля *** Онтология (греч. – сущее, учение)- учение о бытии, о принципах его строения, законах и формах, присущих ему.) категорией познания, аксиологического познания. Я вспоминаю фигуру преподобного Иоанна Дамаскина. Он был последним отцом Церкви, теоретиком ее догматических воззрений и оправдателем иконопочитания. Но где он жил? Его жизнь протекала при дворе Дамаска, среди иноверцев. Чужое было бытийной средой его жизни и творчества.

К чему мы пришли? Для того, чтобы объективно глядеть в мир, следует знать, что мир никогда не бывает одноцветным. Только многоцветие культуры способно приносить плоды радости и познания. Для чего люди изучают чужие языки? Ведь не только ради собственных рациональных нужд для чтения газет, книг и бесед на чужом языке. Зная другой язык, человек с большими основаниями может взглянуть на самого себя, на свою самость. Сделать Чужое Своим, искусно присвоить его себе, сделать достоянием Своей культуры дело нелегкое. Этого могут добиться укрепленные в своих основах культуры и люди, люди чье мировоззрение допускает такой шаг. Только невежда, плохо обученный человек может пренебречь достояниями чужой культуры.

Мы знаем, что толерантность, призывы к которой уже которое десятилетие раздаются из уст политиков, лидеров религиозных общин и деятелей культуры, не становится жизненным принципом. Толерантности явно не достает подкрепляющих и укрепляющих ее процедурных категорий. Я убежден, что категориальной процедурой толерантности является Чужелюбие как зримое проявление имманентной человеческой природе филии. Необходимы условия для того, чтобы люди вновь и вновь обретали свое исконное чувство дружбы и любви, этому надобно учить, подобно тому, как это делали христианские апостолы. Без обучения Чужелюбию, чувству дружбы и любви к другому, восприятие терпимости к другому останется не раскрытым, не проясненным.

Я закончу уже сказанным, но иначе: Чужелюбие это познавательная категория, категория аксиологического умозрения, ибо познать чужое можно только ценностным образом. В чужих ценностях всегда сохраняется некая тайна, следовательно, чужелюбец по определению является тайновидцем. Он зрит в Чужое как в тайну, его задача распознать ее и сделать эту тайну своей, пропустить ее через себя. В средние века в Европе был расхож термин транспаренция, т.е. высветление вещи, посредством чего она становится много более ясной. Так вот, Чужелюбие и есть специфический вид транспаренции сущего и всего Бытия, во имя распознания его истинных границ и объемов.

Современной России явно не хватает инструментария транспарентного чужелюбия, для того чтобы понимать истинные горизонты своей культуры, ее настоящего и будущего. Ибо будущее будет вновь основываться на аксиологическом взвешивании своих и чужих ценностей. Вот как об этом говорил самый чужелюбный поэт России о недавнем прошлом, усугубленном настоящим:

«Чужелюбие вообще не входит в число наших добродетелей. Народы СССР сожительствуют как школьники. Они знакомы лишь по классной парте, да и по большой перемене, пока крошится мел» (Мандельштам, «Путешествие в Армению»).

Вопрос. Будучи чужелюбом, не стал ли Александр Македонский окончательно персом?

Шукуров. О том, что он грек, Александр Македонский хорошо помнил. Другое дело его взгляды на мироздание, когда его политические и философские взгляды совпадали. Все-таки он был учеником Аристотеля и, по-видимому, его поход на восток был инспирирован именно его наставником. Об этом говорится у Арриана и там же рассказывается о подозрениях на то, что Аристотель и отравил своего ученика, прислав яд в ослином копыте. Александр выполнил заказ учителя, преобразовал существующий мир и его миссия была исчерпана. В определенном смысле Александр действительно стал иранцем, назвавшись сыном матери персидского властителя. Он стал иранским государем, а это уже метапозиция, стоящая над этничностью, конкретной национальностью. Боги делают свой выбор, а выбор пал на Александра. Персы это хорошо понимали.

Вопрос. Разве возможно механическое перенесение чужого?

Шукуров. Но ведь я говорил, что воспринимать чужое нужно аксиологически, с позиции ценностей, и с максимальной осторожностью. Я говорил, что человек должен обладать ценностным подходом, дабы быть способным правильно воспринять чужое, он должен обладать набором ценностей, вооружившись которыми, он может подойти к оценке чужого. Чужелюбие – это процедура. Толерантность – это принцип. А для того, чтобы достичь принципиальной толерантности, необходимо быть чужелюбным человеком повседневно, в динамике своей жизни. То есть необходимо иметь в запасе процедурные ценности, которые позволят действовать вам буквально на манер врача, хирурга. Врач, хирург - чужой пациенту человек, но он его, пациента любит как своего. И он врачует, если, конечно, это хороший врач, не как чужого, а как делал бы это с собой. Конечно, нет, автоматически принимать чужое как свое – это просто смешно. И я не об этом говорил, даже вовсе не об этом.

Вопрос. Как Вы полагаете учить чужелюбию?

Шукуров. Самое простое, что я могу Вам рассказать, тривиально. Учитель в школе должен в первую очередь понять важность чужелюбия, иметь в запасе возможности этой процедурной игры с чужим. С учителем следует вести работу, а не с учеником.

Что бы я сделал? Я провел бы по всей стране курсы повышения квалификации для учителей. И, предположим, эта комиссия обладала бы правом выносить вердикт. Говорить, что вот этот учитель не имеет права преподавать в школе, а другой достаточно подготовлен для полноценной работы. Дело даже не в проблеме чужелюбия, а в основательном знании гуманитарных дисциплин, литературы, поэзии, иностранных языков, общего курса психологии, которые по необходимости прививают это чувство.

Вопрос. Исламский джихад, исламская концепция о положении женщин… Как Вы расцениваете такое чужелюбие?

Шукуров. Дело в том, что в основном в арабских странах сложилось так, что беднота с окраинных районов поднимается под влиянием интеллигенции невысокого пошиба: учителей, мелких адвокатов, исламских религиозных лидеров с окраин. Эти люди и возмущают молодежь. Вы же никогда не видели даже по ТВ среди тех, кто исповедует джихад, людей старше тридцати лет. Это, в основном, дети и молодежь. Редко можно встретить людей постарше. А вот руководят ими седоволосые лавочники и мелкие адвокаты. Какое там чужелюбие! Такие люди готовы отца и брата убить за идею джихада.

Сейчас в арабском мире и в иранском мире происходит следующее: консолидируются интеллектуалы из арабских стран и, в основном, из Парижа – а там очень много выходцев из Северной Африки, - и они восстают против джихада и выставляют ему концепцию усовершенствования ислама. Но интеллектуального усовершенствования. Это совершенно другое прочтение Корана, речений Пророка. Это люди очень опытны, это, как правило, ученые и философы, это люди, весьма известные в западной науке и философии. И их же поддерживает западное общество, оно разделяет их интеллектуальные опыты, которые в любой момент могут обратиться в политическую практику. За джихад выступают лишь маргиналы.

Вопрос. Здесь говорилось о чужелюбии и о принятии ценностей. Как Вы относитесь к проблеме навязываемых людям ценностей так называемыми средствами массовой информации? Как Вы относитесь к такому, может быть, насильному приучению к чужому?

Шукуров. У меня не очень хорошее отношение к современной журналистике. Я убежден в том, что журналисты не обладают ценностями. Они обладают мнениями, причем меняющимися мнениями. Сегодня журналист думает так, а завтра он думает уже по-другому. Они опрокидывают на людей мнения, утверждения, обладающие ситуативно-репрезентативным характером, но никак не ценности. Потому, как они сами не владеют этими ценностями. Для этого требуется хорошее образование, которого у них опять же нет. Эти ценности вырабатываются, прежде всего, дома и в школе, если она хороша. Вырабатываются они, безусловно, и в университете. Вот за это время человек должен обрести должный ценностный запас, чтобы уметь прямо и смело, с чувством собственного достоинства смотреть в мир. Поверьте мне, это не риторика, а опыт, в том числе опыт преподавания в МГУ.

Вопрос. Как Вы относитесь к национальной идее?

Шукуров. Любая идея должна быть подкреплена маленькими концептами. Вот, например, Аристотель, учитель Александра Македонского, он выдвинул теорию топологии. У него она так и называется – «топика». То есть речь идет о так называемых общих местах – «топосах», «топах», из которых, собственно говоря, и состоит вся культура. Есть родовые топы, есть привносимые топы, есть видовые топы, которые отпочковываются от родовых топосов. Любая вещь атомарна. Под вещью я понимаю собственно предмет. Пока я не заговорил о предмете с точки зрения мировоззрения, это останется предметом. Был такой французский художник Марсель Дюшан, который предъявил предмет обихода – унитаз - в виде произведения искусства. Это уже был не предмет, унитаз, это уже была вещь, которая выходила за рамки своего утилитарного использования.

Так вот, для того, чтобы создать идею, нужно сначала создать эти топы, создать эту мелочь, а потом уже из мелочей слепить общее. Кто будет делать эти топы? Кто будет выдвигать концепцию? Их, таких людей, очень мало. И они не востребованы. Гуманитарная наука в загоне. Людей нет. А когда встают люди, не имеющие отношения к выработке идей, например, Никита Михалков, - и начинают риторствовать, говорить об общих вещах, о том, что у нас должен быть Бог, должен быть царь и прочее. Это не идея, это прокламация. Он бы мог написать листовку и, не выходя на телевидение, просто эти листовки разбросать по Москве или по стране.

Нужны топосы – видовые топосы, родовые топосы, привносимые топосы. Привносимый же топос привносится из чужой среды.

Вопрос. Вы говорите, что столкновение не приводит никогда к миру, только к розни. У столкновения есть и другая сторона медали. Именно столкновение дает развитие, ведет к прогрессу. Правда, не всегда. А, с другой стороны, наоборот, к упадку.

Шукуров. Спасибо за вопрос. Действительно, столкновение порою ведет к обновлению. Но обновлению чего? Ценностей. Чужое может возобладать и привнести новые ценности, креативные ценности. Как, например, это произошло во время похода того же Александра, или во время смены тоталитаризма СССР на новые ценности современной России. Новые ценности были чужды для советского времени. Но история знает и другие случаи, когда реакционные ценности, ценности дикой орды сталкиваются с земледельческим или городским укладом, разрушает его, разрушает его культуру, которая, быть может, создавалась тысячелетия. Так было во время монгольского ига на Руси и иранских землях от Хорезма до Персии.

Вопрос. Если рассматривать культуру как систему, то некоторые воспринятые извне ценности, чужие ценности, возможно, будут разрушать эту культуру. Если число таких ценностей будет резко нарастать, то это может привести к кризису своей культуры, а, может быть, и к ее гибели, к гибели своей системы ценностей. В связи с этим, каково должно быть время адаптации к чужим ценностям, чтобы они стали хотя бы похожи на свои ценности?

Шукуров. Время адаптации хорошо описано у Д.С. Лихачева. Новые христианские ценности, действительно, действовали разрушительно. О постепенном их внедрении, ведь страна была большая, можно судить по движению монастырей, о чем и рассказывал Лихачев. Именно монастыри и монахи внедряли православие на Руси. Миссионерство оно было развито, как Вы знаете, и на Западе. Скорость продвижения позитивных чужих ценностей, на мой взгляд, зависит от степени готовности общества воспринять их. Попытки Петра и Екатерины насадить западный уклад жизни могли быть восприняты только в Петербурге, а дальше – знаменитое русское бездорожье. Какая же здесь скорость по буеракам, даже БАМ как долго строили? Мерилом скорости должна быть зрелость общественной мысли.

Я считаю, что культура не есть система. Именно этим объясняется некоторая некорректность Вашего вопроса, уж простите меня. Система всегда рамочная, даже если это система саморазвивающаяся. И вот если в нее привнести чужое, то, действительно, там будет нечто отличное от рамочной конструкции. Вот, например, если вы начнете взбивать яйцо и поджаривать, т.е. освободите его сначала от скорлупы, то в результате, естественно, будет уже не яйцо, а омлет. Культура – не система, она свободна, подобно омлету, освобожденному от скорлупы. Любая культура, как я, по крайней мере, вижу, культура много более свободна, такая культура всегда проблематична, она работает со многими проблемами, она не есть проблема, но проблемы сопутствуют ее жизнедеятельности; если это укрепленная культура. То есть, опять же, всегда необходимо оговариваться. Если в этой культуре выработаны ценности, то проникновение чужого, не массированного, правда, я не думаю, что это привнесет деструкцию. Укрепленная культура обязана справляться с инновациями, делать их своим багажом, очередной проблемой своей самости.

Copyright © Журнал "60 параллель"
Автономная некоммерческая организация "Центр культурных инициатив Сургута"